1.2    «Есть-пить-мир» как форма Dasein: идеология, мировоззрение, парадигма

Всё, что не убивает нас, делает сильнее.

А для того, «что убивает»,

 просто нужна подходящая закуска.

(Фридрих Ницше)

   «Особенность Dasein состоит в том, что любое его проявление неизбежно обращено к нему самому. Dasein – есть форма бытия, суть которой состоит в возможности перерастать собственные границы и проникать в иные формы бытия» [ХАЙДЕГГЕР]. Разве не очевидна неизбежность обращения «есть-пить-мира» на себя же и его способность «перерастать свои границы» и «проникать в иные формы бытия»? Есть-пить-субъект не способен абстрагироваться от данной ипостаси и иметь нулевые стартовые условия в иных сферах. И совершенно тщетными и бесперспективными представляются отчаянные исследовательские попытки строго определить «есть-пить-мир» – мир постоянного «здесь и сейчас» и, в то же время, такой трансцендентный и отдаленный. Адекватно донести зерно его пагубно плодородной сущности возможно только передав основные посылы «есть-пить-мир(овоззрения)», что и будет предпринято ниже. 

О философии и культуре… Много хотелось бы сказать о философии и, собственно, о «любящих мудрость», много решительно нелестного. В особенности, о философах, ревниво лишающих всякого беззаботной радости от всё новых открытий стареющих истин; вероятно, без них было бы приятнее. Хотя «приятностей» философия и так предоставляет в избытке: философия в современном (пост)сексуальном мире есть ничто иное, как мастурбация разума. Более того, философии современные «любовники мудрости» страшатся как огня – угнетающей и приносящей одни страдания и лишения философии предпочитают доставляющий легкодоступное удовольствие, околомыслительный «философский петтинг». Что касается истинных «любовников мудрости», то они совершили серьезную ошибку, начав фиксировать семена собственных (умо)извержений на бумаге: философия – суть поэзия, а в поэзии язык всегда опережает смыслы. Прав был Сократ, ведь записанная мысль также неаппетитна, как разжеванное мясо; бумага – шлагбаум для языка, заботливо установленный смыслом. Философия – суть искусство, и каждый сам расставляет скобки, определяя себя в качестве «искусство(в)еда». Философия – суть культура, а культура – не более чем изобретенный обществом институт самобичевания, обнажающий разрыв между (об)разами и разами, то есть буднями.

Об алкоголе… Алкоголь – это блокиратор блокиратора, позволяющий трезво мыслить. Холодными зимними вечерами приходит чувство, что огонь внутри гаснет – именно в такие моменты коньяк не дает окончательно охладеть и остыть. В то же время, алкоголь является извечной предпосылкой для противостояния «хомо утрус» и «хомо вечерус»: первый, по понятным причинам, настаивает на том, что больше никогда в жизни не следует пить, второй – напротив, рьяно защищает есть-пить-идеологию. Гегелевским снятием извечного спора Утруса и Вечеруса является полдник-с-фруктами.

О счастье… Здесь следует быть предельно лаконичным: счастье – это возможность спать по диагонали тогда и только тогда, когда ты этого пожелаешь.

О котах… Сложно судить о том, являются ли коты субъектами есть-пить-мира, однако нет никаких сомнений, что коты знакомы с особенностями есть-пить-мировоззрения. Кошачья доктрина расширяет существующую ровно на треть: «есть-пить-мявкать» – непревзойденное кредо, достойное самых толстых и ленивых представителей семейства кошачьих. Что касается активных носителей кошачьей «есть-пить-мявкать»-ментальности, то они изобрели собственную экзистенциальную методику поиска микрокосмоса – «гоняться-за-своим-хвостом». Гарантирую, будь у авторов хвост – мы бы отменно за ним гонялись. Хотя отнюдь не всегда мы принимали сторону субъекта «есть-пить-мявкать-мира» – кота; когда последний обдирал диван, он был сурово наказан строгой диетой, хотя стал жертвой сухого арифметического подсчета: диван был куплен за большие деньги, а кот достался бесплатно – это и расставило приоритеты в споре. В продолжение подобной прагматической логики: не будем забывать, что наличие трехмастной кошки отменно легитимирует появление в доме рыжих, светлых и темных волос, что в некоторые моменты представляют особую ценность.

О политологах… С момента вступления в стройные ряды темной политологической армии нас не покидало ощущение собственной интеллектуальной деградации: сознательный и добровольный отказ от того, чтобы что-то делать своими руками и что-то уметь, представлялся серьезным и бесповоротным шагом, некой «точкой бифуркации» (еще один неблагодарно позаимствованный термин). Практически сразу, на уровне приобретенного инстинкта политологического самосохранения, мозг подсказал несколько удобных для гуманитария стратегий. Лучший из сценариев обороны может быть сформулирован так: за десятки тысячелетий человек не придумал для себя более интересной игрушки, чем он сам – потому ни один айпод никогда не сравниться с человеком, его психологией и разумом. Технари многолетними усилиями создали пирамиду Хеопса – мы, не удосужившись соприкоснусь палец о палец, переплюнули их своей пирамидой потребностей Маслоу. Мы – ленивые скотины, чьей официальной идеологией является цинизм, сознательно отдали свой талант на служение Великому Водяному Пузырю (пресловутый ВВП, долю которого на вашу населенскую душу мы же и рассчитываем, комментируем и корректируем). Один вопрос так и остался неразрешенным: очевидно, что химики пьют до выпадения в осадок, физики – до полной конденсации, а как пьют политологи? До консенсуса, до «проходного барьера», до состояния полного плюрализма? Не так давно к автору обратились с просьбой, лаконично сформулировать жизненное кредо молодого политолога. Задача была не из простых – в паре-тройке слов надо было объединить цинизм, силу и тягу к знаниям. В итоге «на гора» была выдана следующая словесная комбинация: «Я ее часами шпилил и читал вечерний «Шпигель»». Представляется, что все три заявленных компонента были достаточно четко обозначены: эдакая «акуна матата от Тилли» подчеркивает силу, цинизм и «любовь к мудрости» политолога. В то же время политологическая солидарность отнюдь не препятствует авторской неприязни к журналистам и всем проявлениям «молодежного самоуправления»: представляется, что ленивые циники отнюдь не тождественны бездарным самовлюбленным долбоамбициебам из всей этой пиявочной проф(оргии). Одна студенческая летняя школа (еще одно чудовищное изобретение для тех, кто не смог в достаточной степени реализоваться в детских лагерях) для молодых журналистов именовалась «Time to write»: вопиюще паршивое знание английского позволило автору трактовать это как «тайм ту врать», и, вероятно, подобная интерпретация не слишком далека от истины. Однако, мы отдаем себе отчет в том, что политическая наука не является слишком популярной среди широких масс: в этой связи представляется целесообразным начать вещание ночного телеканала «Полит ТВ». Передача «Шпили-вили с Чарльзом Тилли» (адаптированная версия «Секса с Анфисой Чеховой»), ток-шоу «Интимные тайны с Валлерстайном», программы «Порно, канкан и Стейн Роккан», «Разговоры про это с Вильфредо Парето» – всё это неизбежно вызовет интерес у «широкого и глубокого» зрителя, повысив интерес к современной политической теории.  

О музыке… Вовсе не требуется боготворить Вагнера и сходить с ума, дабы осознать очевидное: музыка – величайшее из искусств. Музыка – это священная (если хотите - пёстрая) корова в системе искусств, чье величие не подвергается критике. Отчетливо помним, как бестелесный Шопен впервые оседлал наши шестилетние и неискушенные подобной высокой материей уши. К слову, наша любимая нота – ми (согласитесь, ми и ля дают категорически отличное от остальных нот звучание). Однако, буквально пару месяцев назад автор был серьезно напуган собственным от(к)рытием: практически синхронно в скрипичном ключе был увиден значок доллара, а в басовом – евро. Видимо, «есть-пить-мир» проник и в музыкальную сферу бытия. Это прискорбно.

О коррупции… Коррупцию мы любим и всячески почитаем как неотъемлемый атрибут либерального общества и есть-пить-мира. Коррупция как альтернатива очередям, нищете и уравниловке представляется адекватным решением актуальных социальных проблем. Представляется, что символом нашей молодой порочной республики должна была стать не юная девственница на фаллической колонне, а лысеющий мистер Пропер, заботливо отмывающий грязные деньги. Разумеется, иногда хочется воскликнуть: «Где ж честному человеку столько денег на взятки найти?», но это ни сколь не меняет сути дела.

О периферии… Очевидно, что у «есть-пить-мира», как и классической Валлерстайновской версии мир-системы, есть свой центр и своя периферия. Не так давно были проведены полевые исследования на периферии всех миров – на Рогани. Собственно, на самой Рогани мы не были – оказались в районе, именуемом коренными жителями «надроганье», в то время как сами «роганцы» предпочитают называть его «подроганьем». Описывать эти богом и Мэром забытые трущобы нет никакой нужды – тем более что и запомнилось только одно: памятник погибшим во Второй Мировой, пафосный красный заголовок «Никто не забыт» и среди длинного списка выгравированных фамилий фронтовиков граффити с надписью «Здесь был Кеша». Вряд ли Иннокентий там был, но в этом и весь Кеша, в этом и вся Рогань, в этом и вся периферия.

О свободе… Следуя Дэвиду Юму, мы можем определить свободу как «результат нашей неосведомленности о внешней детерминации собственных поступков» [ЮМ]. Однако, становясь на позиции последователей философии Юма, мы должны принять и тот факт, что такое положение является категорически ненаучным. Ссылка на неизвестные внешние детерминанты наших поступков по определению является отрицанием всякой возможности ее верификации – иными словами скептицизм Юма по отношению к «иллюзии свободы» бессилен преодолеть так называемый «критерий Поппера», отличающий подлинно научные теории. В данной ситуации «есть-пить-мир» предлагает подкупающий своей простотой выход: решением проблемы «отказа от свободы» или «отказа от отказа от свободы» может служить отказ от проблемы. Отрицание проблемного статуса «свободы» позволяет вновь вернуться на твердую почву собственной уверенности в свободе воли, не оставляя ненаучной теории внешней детерминации ни единого шанса. Бог, природа, случай – неважно кто побуждает нас к тому действию, которые мы производим, важна лишь наша собственная вера в индивидуальный выбор, которая и порождает в нас «ощущение свободы».

О религии… «Есть-пить-мир» не слишком категоричен по части религиозного вопроса и более чем толерантен. Из всех верований «есть-пить-мировоззрению» ближе всего пастафарианство (*религия, основанная в 2005 году пророком Летающего Макаронного Монстра, Бобби Хендерсоном): согласитесь, оснований признать тот факт, что макароны в каждом из нас, значительно больше, чем аналогичное утверждение о боге.

О времени… В середине ХХ века было введено понятие «долгого столетия» (если не ошибаюсь, его предложил Фернан Бродель, чью фамилию WORD постоянно опошляет). Открытие на самом деле глубочайшее – впервые все «хомо академики» признали, что любое деление времени на «равные» промежутки является глупостью и дилетантством. По нашему мнению, существуют также и «долгие дни» - дни, в которых сон занимал не более 3-5 часов. Да и вообще – любое времяисчесление человеческой жизнедеятельности резонно производить в зависимости от сна: проснулся – новый день и начался (в таком случае у любителей вздремнуть днем год получится в два раза длиннее). Это, разумеется, несерьезно, невозможно и еще много прочих «не»; но вот то, что время растяжимо – факт неоспоримый. Времени всегда не хватает, но в это «всегда-нехватающее-время» можно помещать чуть ли не бесконечное множество со(бытий). А можно и не помещать – от этого «нехватка» времени отнюдь не станет меньшей. Время можно убивать: есть целая армия, подобная армии одной из команд КВН (кажется, Вятка) – армия специально обученных, профессиональных убийц времени. Генерал Алкоголь, Генерал Лень и Генерал Смерть. Алкоголь убивает Время с особым героизмом: он позволяет бесконечно долго смотреть собеседнику в глаза, заниматься сексом, гладить кота. Но только один раз. Алкоголь – как пчелиное жало – убивая время, он героически погибает сам.        

О самоубийстве…Бывает, просыпаешься ночью, долго ворочаешься, не можешь уснуть, хотя знаешь, что надо бы еще поспать. Ворочаешься и вдруг замечаешь, что простынь, аккуратно заправленная и немного прижатая к стенке диваном, вылезает. Встать и поправить – значит проснуться без надежды на сон в ближайшее время. Лежишь, ворочаешься и осознаешь безнадежность – простынь-то всё вылезает и вылезает. И в какой-то момент ты думаешь: «а на кой Юм она вообще нужна, если и так лежу фактически тупо на диване уже, без простыни?». И вроде бы мысли опережают реальный ход событий, ведь где-то 2/3 кровати еще накрыты, а шершавый, грязный диван пока еще не обозначил свое полное доминирование, лишь потихоньку отвоевывая территорию. Но всё равно – в такие моменты хочется вырвать простынь из-под себя и скомканную, поверженную выкинуть подальше, чтоб больше не думать обо всей этой постельной геополитике. С самоубийством то же самое.